Джамиля САПАРБАЙ - хирург-трансплантолог Национального научного онкологического центра и единственная женщина-трансплантолог в Казахстане. За внешней хрупкостью - многочасовые операции, сложнейшие решения и годы работы в специальности, где цена ошибки особенно высока, передает vechastana.kz.
Она не любит говорить о «женской суперсиле» в хирургии, не романтизирует профессию и на вопрос о награде отвечает просто: «У каждого есть свой путь, вот я его и иду». Мы поговорили с Джамилей Сапарбай о сутках в операционной, моменте запуска кровотока в пересаженном органе, пациентах, которых невозможно забыть, и о том, почему после стольких лет она по-прежнему остается в профессии.
- Вы помните свой самый долгий марафон в операционной? Сколько часов он длился и о чем думает хирург, когда идет восьмой или десятый час операции?
- Конечно, помню, хотя выделить какой-то один сложно - таких операций было немало. С 20 лет я провела в операционных сотни, если не тысячи часов. Помню рассветы, которые встречала в операционной городской клинической больницы № 4 Алматы, когда была студенткой. Тогда там еще были окна, а из них открывался потрясающий вид на алматинские дубы и тополя. После операции операционные сестры даже открывали окна - санитарные нормы тогда были не такими строгими.
Самая продолжительная работа в операционной, наверное, около 24 часов. Такое бывало и в Японии, и в Астане. На каком бы часу операции ты ни находился, думаешь прежде всего о следующем этапе. Если что-то пошло не по плану, постоянно анализируешь, работаешь руками, инструментами, ищешь решение. Даже во время самой длительной операции бывают моменты, когда нужно остановиться, подумать и, если первоначальный план изменился, перестроить его так, чтобы добиться благоприятного исхода.
- В трансплантации есть момент, когда понимаешь: пересаженный орган ожил?
- При трансплантации печени нет одной секунды, когда ты глазами видишь: все, она заработала. Здесь есть определенные «чек-пойнты» - контрольные точки. Одна из главных - реперфузия, когда основные приносящие и выносящие сосуды уже сшиты и запускается кровоток. После нее уже можно немного снизить темп. Ты оцениваешь графт - пересаженную печень: она должна быть мягкой, эластичной, правильного цвета, анастомозы должны быть состоятельными, без подтекания крови. Это важный момент. После него уже можно сменить кого-то из бригады, дать человеку отдохнуть, чтобы позже он мог сменить тебя на следующем этапе.
При трансплантации почки такой момент, наверное, наступает, когда из мочеточника пересаженной почки начинает поступать моча. Это тоже очень приятное чувство. Я чувствую в этот момент, что работа сделана.
- Какая атмосфера обычно царит в вашей операционной - тишина, разговоры, музыка?
- Нужно понимать, что для нас операционная - это работа. Ежедневная работа, точнее, только ее часть, потому что работа хирурга далеко не ограничивается самой операцией.
Когда сын был маленьким, он однажды спросил: «Мам, а сколько обычно длится операция?» Я ответила, что в среднем шесть-восемь часов. А он удивился: «А почему тогда ты так долго на работе? Что ты делаешь все остальное время?» (смеется).
Обычно мы работаем без музыки. Я не очень люблю отвлекающие звуки. Мне важно слышать, что говорят анестезиологи, а операционной медсестре - слышать, что прошу я. Нам важно разговаривать друг с другом. Если все идет по плану - атмосфера рабочая. Общаемся, обсуждаем ход операции, параллельно учим резидентов. Студенты тоже часто стоят за спиной - спрашивают или не спрашивают, но мы все равно их учим, даже если они не просят (улыбается). На небольших операциях можем включить музыку.
- Что вы делаете первым делом, когда после тяжелой операции снимаете перчатки?
- Беру телефон (смеется). Наверное, это самое страшное после операции - проверить телефон. Есть амбулаторные пациенты, поликлиника, пациенты в отделении и, самое главное, те, кто находится в реанимации. Сначала проверяю сообщения от медсестер и реаниматологов: все ли хорошо с теми, кого мы оперировали раньше. Потом смотрю сообщения от родственников пациентов, руководства, с других работ - у меня их много. После этого звоню сыну. Затем иду в реанимацию, делаю назначения пациенту, которого только что прооперировали. И только потом можно попить воды, может быть, поесть. А дальше еще много бумажной работы: написать протокол операции, заполнить еще «километр» медицинской документации.
После работы обычно еду домой и занимаюсь домашними делами: готовлю, ужинаю с семьей. Когда все закончено - душ и сон. Если операция затянулась до ночи и остаются силы, все равно стараюсь что-нибудь сделать дома, хотя бы поставить стирку или подготовить продукты на утро. Если сил совсем нет - только душ и спать.
- Трансплантология и онкохирургия традиционно воспринимались как очень «мужские» специальности. Сталкивались ли вы с недоверием именно потому, что вы женщина?
- С недоверием сталкивается практически каждый молодой врач. Даже сейчас бывает, что пациенты ищут «доктора Сапарбай» или меня приглашают на консультацию. Все ждут «доктора Сапарбай», а прихожу я. Иногда пациенты окружают меня, осматривают сверху вниз и спрашивают: «Ойбай, кіп-кішкентай қыз, вы доктор Сапарбай?» (смеется).
Но какого-то особого скепсиса со стороны пациентов именно потому, что я женщина, если честно, не помню. Может быть, просто не замечаю.
- А существует, на ваш взгляд, какой-то особый женский подход в хирургии? В чем ваша «женская суперсила»?
- Нет у меня никакой «женской суперсилы». Наверное, лучше спросить об этом моих коллег. Я отличаюсь от мужчин внешне, но не думаю, что существует принципиальная разница между мужчинами-хирургами и женщинами-хирургами. И с пациентами я совсем не мягкая, вопреки распространенному мнению, что женщины обязательно мягче. Я врач. Врач не имеет пола.
- Чем пришлось пожертвовать ради профессии?
- Здоровой спиной и полноценным сном (смеется). Я редкий гость на семейных мероприятиях. И долгое время у меня вообще не было хобби.
- В хирургии бывают ситуации, когда все меняется за секунды. Что происходит в голове врача в критический момент?
- Такие ситуации бывали. И это моменты, которые никогда не хочется переживать снова. Первая мысль - о человеке, который лежит на операционном столе. Страх за него. И одновременно появляется ощущение огромной личной ответственности за все происходящее. Думаю, многие врачи испытывают в такие моменты нечто похожее.
- Как вы говорите с пациентом о тяжелом диагнозе и сложной операции? Как дать надежду, не давая ложных обещаний?
- Я всегда говорю как есть. Объясняю диагноз, рассказываю о возможностях лечения, вариантах, которые у нас есть. О прогнозе иногда могу не говорить сразу - человеку нужно дать время осмыслить услышанное. Но ложных обещаний не даю никогда.
- Самое тяжелое в вашей профессии - когда сделано все возможное, но спасти человека не удалось. Как после этого возвращаться в операционную?
- Смертей непосредственно на операционном столе у меня не было. Но бывало, что операция закончена и ты уже понимаешь: она не помогла. Самое тяжелое - когда сделали все и даже больше, но вылечить человека не удалось.
Выгораем мы постоянно. Почему я не ухожу? Раньше думала, что просто ничего другого не умею. Потом поняла, что работать можно много где. Был период, когда думала, кто, если не я. А потом осознала, что заменить можно любого. Наверное, я остаюсь потому, что эта профессия прежде всего нужна мне самой. Когда она перестанет быть мне нужна, тогда, наверное, можно будет уйти.
- Есть ли пациент, которого вы помните особенно хорошо?
- Есть пациентка, которой уже нет. Мы очень долго готовились к трансплантации. У нее были относительные противопоказания, незаживающие раны после предыдущих операций, она очень мало весила.
Женщина приходила ко мне на перевязки. Нам удалось заживить рану, она набрала вес, и, наконец, стало возможно провести трансплантацию. Но одно за другим начали развиваться осложнения. Она перенесла еще шесть операций, встретила Новый год в реанимации. Она очень хотела жить. Но мы с ней проиграли этот бой. Только ее не стало, а я осталась. Я очень четко помню тех, кого не удалось спасти. К счастью, их не так много.
- Поддерживаете связь с пациентами после трансплантации? Узнают ли они вас спустя годы?
- Чтобы узнавали на улицах Астаны - такого не припомню. Но, конечно, мы поддерживаем связь. Пациенты приезжают на осмотры, поздравляют с праздниками.
- И все-таки в чем для вас главная награда за этот труд?
- Не знаю. Не думаю, что мне нужна какая-то награда. У каждого есть свой путь. Вот я его и иду!
