О депортации поляков в Казахстан, жизни под надзором, страхе, голоде и детстве, прошедшем в спецпоселении, вспоминает семейная чета астанчан — Валентина и Вальтер ПЕТРОВСКИЕ, дети репрессированных переселенцев. Их родителей вместе с тысячами польских и немецких семей выслали в Северный Казахстан в 1936 году.
Спустя десятилетия Валентина Францевна до сих пор помнит рассказы матери о дороге в товарных вагонах, землянках в степи и постоянном страхе перед комендатурой.
— Мы дети утраченного детства, которые познали голод, холод, бедноту. Наших родителей выслали в 1936 году сюда. Моих родителей выслали из Житомирской области, а родителей мужа — из Хмельницкой. На сборы людям дали всего три часа. Семьи не понимали, куда их везут и что ждет впереди. В эшелонах находились в основном поляки и немцы. Людей перевозили в товарных вагонах почти два месяца, разрешив взять только самое необходимое. Мама говорила, что взяли несколько курей и корову. Останавливались где-то в лесу, в степи. Она бегала в дальние вагоны, где стоял скот. Несколько раз чуть не отстали от поезда, — начала рассказ собеседница.
По словам Валентины Францевны, родители пытались избежать высылки. Ее мать и отец даже приняли решение фиктивно развестись, чтобы хотя бы часть семьи могла остаться дома. Отец Франц Розбицкий скрывался в лесу, а младший брат матери помогал ему прятаться.
— Они решили развестись, чтобы мама осталась со своими сестрами и братьями. А папа ушел. Но все равно нашлись люди, которые донесли, и их выслали. Уже у мамы тогда был ребенок, — рассказывает она. — Переселенцев привезли в Кокчетавскую область на станцию Тайыншы. Тогда территория относилась к Северо-Казахстанской области. Дальше людей отправили прямо в степь, где фактически не было ничего. Сначала поселили всех в палатках в степи. Очень красивые были места, водоемы, редкие березки. Осень приближалась быстро, поэтому переселенцы начали срочно строить землянки из подручных материалов. Рыли землю, делали саман, вручную возводили жилье. Позже так появилась целая деревня, построенная ссыльными. Деревню строили стенка к стенке. Квартира состояла из одной комнаты и маленьких сеней. Было два ряда домов. Так мы и выросли в этой деревне, которую построили переселенцы.
Первое время условия были практически невыносимыми.
— Полы были глинобитные, очень холодные. Крыши без чердаков. Во время дождей помещения заливало водой, была страшная сырость и плесень. Очень высокая была смертность, особенно среди стариков и детей, — говорит Валентина Францевна.
Семьи нередко разделяли. Родственников отправляли в разные регионы Казахстана, многие терялись без вести. Не все пережили репрессии. Дедушка ее супруга был расстрелян в Акмолинской тюрьме.
— Когда работали в архиве, поднимали справки. Но даже фотографии не вернули, — вспоминает собеседница.
Самым тяжелым временем она называет годы войны. Мужчин забирали либо на фронт, либо в трудармию. Поляков и немцев в обычную армию не брали, отправляя в трудовые колонны.
— Отец супруга Эвальд Петровский был в Челябинске, а мой папа — в Нижнем Тагиле. Папу спасло то, что он окончил церковно-приходскую школу. В то время это считалось очень хорошим образованием. Он работал учетчиком, а не на тяжелых физических работах. В 1939 году в село, где мы жили, начали прибывать новые ссыльные — украинцы и русские из Западной Украины. Рядом с переселенцами жили люди самых разных национальностей и судеб — ссыльные актеры, музыканты, родственники известных деятелей культуры. У нас была женщина, знаменитая актриса. Но никто не знал об этом. Она участвовала в художественной самодеятельности, очень хорошо играла. Только когда в 1953 году ей разрешили уехать, призналась, что была профессиональной актрисой, — продолжила собеседница.
Несмотря на окончание войны, режим спецпоселений продолжал действовать еще долгие годы. Поляков оставили под надзором даже после того, как части ссыльных разрешили покинуть поселки.
— До 1955 года мы ходили в комендатуру, расписывались, — говорит она.
По словам женщины, дети спецпереселенцев фактически росли под постоянным контролем. Им запрещалось свободно перемещаться, выезжать за пределы поселка и даже ходить в соседние села.
— Мы были дети врагов народа. Нам не разрешалось выезжать за поселок. Даже в соседнее село, за полтора километра, нельзя было пойти в гости. А вдруг бы мы убежали? Каждый месяц мы должны были идти и ставить отметку, что никуда не убежим. Даже председателю сельсовета, которым после
войны работал отец, приходилось получать специальное разрешение у коменданта для поездок в район. Особенно страшным для нас, детей, был сам образ комендатуры и ее представителей. Это был жесточайший человек. Он ночью мог в любой дом зайти. Они хотели сделать из нас рабочий скот, — вспоминает она.
Одно из самых сильных детских воспоминаний связано с тем, как мать среди ночи разбудила ее с братом и спрятала в картошке.
— Мы всю ночь спали в картошке. Уже потом я поняла, что родители всего боялись. Они боялись говорить о том времени, боялись вспоминать. Нужно было иметь большую силу воли, чтобы пережить это бессилие. Взрослые практически никогда не говорили нам о пережитом. Люди жили в постоянном страхе. Мама всегда говорила: «Тише, у стен тоже есть уши». Нас учили: молчи и забудь. Ты ничего не видел, ты ничего не знаешь. Нельзя было говорить ни о политике, ни о том времени, — рассказывает Валентина Францевна.
Во время войны женщины работали с раннего утра до поздней ночи. Ее мама Каролина Розбицкая была звеньевой и занималась сбором кок-сагыза — растения, из которого производили сырье для резины, необходимой фронту.
— Мама уходила в пять утра, а мы с братом оставались до поздней ночи одни. Голодные, холодные, с цыпками на ногах. Но выжили, слава богу, — говорит она.
Голод сопровождал семьи постоянно. Практически все продукты уходили государству в качестве помощи фронту. Людям оставались лишь крохи.
— Мы знаем, что такое вши, блохи. Знаем, что такое тошнотики — это оладьи из мерзлой картошки. Весной ходили по полям и собирали то, что осталось после уборки картошки. Все — мясо, молоко, яйца — нужно было сдавать для фронта. Нам оставалась сыворотка, — вспоминает Валентина Францевна.
Особенно ей запомнился случай, когда мама приготовила детям картофельные оладьи на маленьком кусочке масла.
— Мы сидели и ждали, когда мама даст нам поесть. Масло пахло так вкусно. И вдруг открылась дверь. Мама подумала, что идет комендант. Она схватила сковородку и спрятала под сундук, а фартук бросила на горячую плиту, чтобы пахло горелым. Потом оказалось, что пришла подруга. Мама начала плакать и сказала: «Я думала, что это комендант». За это могли и посадить, — рассказывает женщина.
— Когда Сталин умер, мы плакали. Мама всегда говорила, что верила ему. Но она просто боялась. До самой смерти боялась что-то сказать. Даже песни они пели тихо, — вспоминает она.
Ограничения для поляков сохранялись дольше, чем для многих других ссыльных. Только в 1955 году спецпереселение официально отменили, а людям начали выдавать паспорта.
— До этого у нас паспортов не было вообще, — говорит собеседница.
Даже после снятия ограничений полякам и немцам было трудно получить образование. Валентина Францевна вспоминает историю своего брата.
— Он поступил в Омский медицинский институт. Две недели проучился, а потом всех немцев и поляков убрали. В институты нам нельзя было поступать, — рассказывает она.
После снятия режима спецпоселений многие семьи начали разъезжаться. Кто-то пытался вернуться ближе к родным местам, кто-то оставался в Казахстане, где за годы ссылки успел пустить корни.
— Когда разрешили уезжать, многие остались. Уже хозяйство было, дети выросли, школы появились. Казахстан стал родиной для многих. Вернуться в прежние дома для большинства было невозможно, — вспоминает она.
Отдельно Валентина Францевна говорит о помощи казахского населения, которое поддерживало переселенцев.
— Мама рассказывала, как они с сестрой увидели казаха на лошади и испугались, начали убегать. А утром люди привезли кумыс, продукты. Очень много нам помогали, — рассказывает она.
Несмотря на тяжелую судьбу, семьи старались сохранить национальные традиции, кухню и память о своих корнях.
— То, что мама и бабушка готовили, мы сохранили. Хотя многого уже не знаем. По-польски мы почти не разговаривали, потому что был волынский диалект — смесь украинского и польского языков, — рассказывает героиня.
Сегодня она уверена, что память о депортации должна сохраняться, потому что через судьбы отдельных семей можно понять масштаб трагедии целого народа.
Екатерина ТЫЩЕНКО
