23 апреля в Казахстане отметили дату, призванную напомнить о значении чтения и роли литературы в обществе.
О том, чем сегодня живет отечественная проза и с какими вызовами сталкиваются авторы, читайте в нашем интервью с казахстанским писателем Мади РАИМОВЫМ.
Мади Раимов — писатель, публицист, общественный деятель. Автор книг «Хранитель», «Молитва», «Однажды в Грузии», «Последний оплот тюрков», «Тюрки Южного Кавказа». Участник международных литературных проектов. Живет в Астане.
— Как вы оцениваете интерес к казахстанской литературе сейчас?
— Интерес к национальной литературе растет, и это действительно заметно. Но нам еще есть куда расти. Если говорить об идентичности, то пока чаще ощущается подражание, в основном советским писателям. Хотя в последнее время современные авторы уже пишут ничуть не хуже зарубежных, особенно в жанрах фэнтези и фантастики. Но, как по мне, мы все еще находимся в поиске своего собственного голоса.
— Вы говорили, что каждая книга — это внутренний диалог. О чем этот диалог?
— Для меня это диалог не столько с автором, сколько с самим собой. Это разговор о том, что меня волнует, что откликается, а что, наоборот, вызывает сопротивление. Иногда ловлю себя на мысли, что читаю не сюжет, а свои собственные реакции на него. О чем этот диалог? Наверное, о поиске смысла, о попытке понять себя и мир вокруг. О том, где я согласен, а где нет. И иногда книга просто задает вопрос, на который у меня пока нет ответа.
— Писательство для вас — ремесло, служение, способ разобраться в жизни или все сразу?
— Наверное, все-таки больше призвание. Писательство для меня не просто ремесло и не только способ разобраться в жизни, хотя и это тоже в нем есть. Скорее, это внутренняя необходимость, которую сложно игнорировать.
Это когда ты не столько выбираешь писать, сколько не можешь этого не делать.
— Какие книги сформировали вас как автора?
— Сложно сказать. В разные периоды были свои авторы, и каждый по-своему влиял.
Но, если честно, меня сформировали не столько сами произведения известных писателей, сколько их биографические книги. Те, в которых они пишут о себе, о своем пути, о сомнениях и поиске. Именно в таких текстах больше честности. И, наверное, именно они дали мне больше понимания, чем любая художественная история.
— Кого из казахстанских писателей вы особенно цените?
— Я особенно ценю таких казахстанских писателей, как Абдижамил Нурпеисов с его трилогией «Кровь и пот», Ильяс Есенберлин с «Золотой Ордой», Роллан Сейсенбаев с романом «Трон сатаны», Дукенбай Досжанов с «Шелковым путем», Смагул Елубай с «Белой юртой», Тахави Ахтанов с «Бураном» и Дулат Исабеков с «Гаухартас».
— Есть ли книга, к которой вы возвращаетесь в трудные периоды?
— Их много. Но есть одна книга, к которой я особенно часто возвращаюсь. Это «Габриэль Гарсия Маркес. Письма и воспоминания», написанная другом Габриэль Гарсия Маркес — Плинио Апулейо Мендоса.
В ней не столько про литературу, сколько про человека, его путь, сомнения и жизнь. И, наверное, именно поэтому она каждый раз откликается по-разному.
— Вы написали «Молитву», «Последний оплот тюрков», «Тюрки Южного Кавказа», «Однажды в Грузии», «Хранитель», работаете над книгой «Турандот». Почему будучи казахстанским писателем вам важно обращаться к исторической памяти и теме тюркского мира?
— От исторической памяти во многом зависит сам код нации. Это не просто набор фактов о
прошлом, а живая основа, через которую народ осознает себя, свои корни и свое место в мире. Потеря этой связи — это в каком-то смысле потеря внутреннего ориентира. Поэтому для меня обращение к теме тюркского мира — это не столько выбор темы, сколько попытка сохранить и осмыслить эту непрерывность. А что касается страха самозванца, наверное, дело не в страхе, а в более глубоком сомнении: имеешь ли ты право говорить от имени памяти, от имени истории. Но, как ни парадоксально, именно это сомнение и заставляет быть честнее с собой и с текстом.
Мне кажется, многие писатели внутри довольно неуверенные люди. Но, возможно, именно эта неуверенность и есть то, что не дает им остановиться.
— Не боитесь ли вы, что исторические темы иногда воспринимают как нишевые, не для массового читателя?
— Исторические темы действительно часто воспринимаются как что-то узкое, будто они предназначены не для всех. И всегда находятся люди, которые пытаются это подчеркнуть, иногда даже обесценить.
Но для меня важнее не это. Есть внутренняя потребность возвращаться к прошлому, как к пространству, в котором еще не все сказано и не все понято. История в сухом виде — это лишь каркас. Меня же интересует то, что между строк: человеческое чувство, напряжение времени, дыхание эпохи.
Это попытка не просто рассказать, а заново прожить и дать возможность прожить другим. Превратить факт в опыт, а дистанцию во времени — в личное переживание.
И, возможно, дело не в том, насколько тема массовая или нишевая. А в том, насколько она живая. Потому что по-настоящему прожитая история всегда находит своего читателя.
— Ваша книга «Молитва» поднимает тему религиозных течений и их влияние на молодежь. Что подтолкнуло вас к ее написанию, какие выводы, на ваш взгляд, особенно важно сделать родителям?
— Наверное, все началось не с идеи, а с боли наблюдения. Когда видишь, как близкие люди, друзья, родственники постепенно уходят в религию не как в путь осмысления, а как в омут, где исчезает связь с реальностью и с теми, кто рядом.
Меня подтолкнуло именно это чувство утраты при живом человеке. Когда человек физически рядом, но внутренне уже в другом мире, где нет места диалогу, сомнению, живому человеческому теплу.
Мне хотелось понять эту границу: где вера остается светом, а где превращается в закрытую систему, отрезающую человека от жизни. И через книгу я пытался не столько дать ответы, сколько задать вопросы, которые мы часто боимся себе задать.
Если говорить о родителях, то, на мой взгляд, самое важное — это не контроль, а внимание. Не запреты, а способность слышать и чувствовать своего ребенка. Потому что в пустоте, где нет разговора и доверия, всегда найдется тот, кто предложит готовые, простые ответы на сложные вопросы.
И, возможно, главный вывод в том, что вера не должна разрушать человеческое. Если человек теряет способность любить, слышать, сомневаться — значит что-то пошло не так.
— Насколько сложно писать художественный текст на фоне реальных общественных травм? Как не скатиться в назидательность, когда поднимаешь болезненную тему?
— Это, наверное, одно из самых сложных состояний для автора. Когда ты работаешь с реальной болью, с травмой, ты все время находишься на грани между честностью и осторожностью, между желанием сказать и риском сказать слишком прямо.
Сложность в том, что такие темы не терпят фальши. Любая попытка упростить или объяснить сверху сразу чувствуется. Поэтому текст требует внутренней тишины и уважения к тому, о чем ты пишешь. Иногда даже больше молчания, чем слов. А что касается назидательности, мне кажется, здесь важно помнить, что литература — это не проповедь. Как только автор начинает поучать, текст перестает дышать.
Наверное, единственный способ не скатиться в это, оставаться внутри вопроса, а не ответа. Не объяснять читателю, как правильно, а проживать вместе с ним ситуацию, показывать, а не доказывать. Потому что настоящая боль не нуждается в морали. Она сама говорит.
— Может ли художественная литература вернуть интерес к истории лучше, чем школьный учебник?
— Однозначно может. Художественная литература способна вернуть интерес к истории сильнее, чем школьный учебник. Потому что учебники чаще дают сухой факт, а литература возвращает в него жизнь, эмоцию, человеческое измерение.
Но, как мне кажется, важен именно союз профессионального историка и писателя. Когда есть точность и глубина знания с одной стороны и способность передать это живым языком — с другой. Именно такой тандем и может по-настоящему популяризировать историю.
Мы, кстати, в последнее время пытаемся работать в этом направлении вместе с Жаксылыком Сабитовым, директором Научно-исследовательского института изучения Улуса Джучи. И он это очень хорошо понимает.
— Быть писателем в Казахстане сегодня — это больше про вдохновение или про выживание?
— Писательство остается делом вдохновения, внутренней потребностью, но реальность требует другого. Приходится брать на себя несколько работ, чтобы закрывать элементарные житейские нужды. И в этом есть определенное напряжение. С одной стороны, ты хочешь полностью отдаваться тексту, с другой — вынужден постоянно переключаться, чтобы просто обеспечить себе возможность жить и писать дальше.
— Что сейчас самое трудное для автора: написать, издать, найти переводчика, корректора, издателя или дойти до читателя? С какими проблемами вы сталкиваетесь как казахстанский писатель?
— Честно, трудно все. Трудно написать действительно хороший текст. Трудно издать его, по сути, идя с протянутой рукой к издателям и спонсорам. Трудно найти по-настоящему сильного редактора и корректора, потому что такие специалисты стоят очень дорого.
Отдельная история — это книжные магазины. Если ты еще неизвестный автор, приходится буквально уговаривать, чтобы твою книгу просто взяли на полку. А про перевод вообще отдельный разговор. Здесь нужен не просто переводчик, а человек с литературным мышлением, который сможет сохранить стиль, интонацию, внутренний ритм текста. И таких специалистов единицы.
— Нужна ли национальной литературе более сильная государственная и медийная поддержка?
— Конечно, нужна. Но важно, чтобы это была не формальная поддержка и не продвижение своих или удобных. Настоящий смысл в том, чтобы поддерживать именно талантливых авторов, тех, за кого действительно не стыдно и кого можно показать миру.
Потому что национальная литература начинает звучать по-настоящему только тогда, когда в центре оказывается уровень и честность таланта.
— О чем сегодня честно должна говорить казахстанская литература?
— Сложный вопрос. Наверное, сегодня казахстанская литература должна честно говорить о себе, но при этом не забывать и о другой важной задаче.
Нужно рассказывать о своей стране, о ее истории, о ее людях через литературу. Не в виде сухой пропаганды, а через живые истории, через судьбы, через переживания.
Потому что именно так формируется интерес и понимание. Когда читатель не просто узнает факты, а начинает чувствовать эпоху, пространство, культуру.
И в этом смысле литература может стать тем самым мостом, через который страна становится ближе и понятнее миру.
— Нужно ли писателю откликаться на общественные травмы и острые темы? Где проходит граница между художественным вымыслом и гражданской ответственностью автора?
— Конечно, нужно. Писатель не существует вне времени и вне общества. Он так или иначе чувствует то, что происходит вокруг, и не может полностью от этого отстраниться. Отклик на общественные травмы и острые темы — это не обязанность, а, скорее, внутренняя необходимость.
Но здесь важна тонкая граница. Художественный текст не должен превращаться в лозунг или прямое высказывание в лоб. Как только исчезает пространство для мысли и сомнения, исчезает и сама литература.
Граница, наверное, проходит там, где заканчивается честное художественное проживание и начинается попытка навязать готовую позицию. Писатель может говорить о болезненном, может поднимать сложные темы, но делает это через образ, через историю, через человека.
И именно в этом остается его ответственность: не искажать, не упрощать, а попытаться сохранить сложность и правду переживания.
— Какие три произведения вы бы посоветовали молодому читателю?
— Я бы посоветовал молодому читателю три книги, которые, на мой взгляд, дают разное, но важное ощущение нашей литературы.
Это Абдижамил Нурпеисов «Кровь и пот», Смагул Елубай «Белая юрта» и Роллан Сейсенбаев «Трон сатаны». В них есть и история, и человек, и внутреннее напряжение времени, через которое лучше начинаешь понимать и себя, и окружающий мир.
Алина ИМАМБАЕВА
Фото Мади РАИМОВА
