Есть такая профессия — преданно служить не одному поколению театральных зрителей. Это на своем примере блестяще доказала звезда сцены — столичная актриса Светлана ФОРТУНА.
— Светлана Сергеевна, вы родом из творческой семьи. Расскажите, кто зачинатель славной династии.
— Я родилась в кыргызском городе Кара-Балта. Мама окончила музыкально-педагогический институт и приехала туда на стажировку. А папа — местный, родился в Кара-Балте. В тот момент он трудился в Доме культуры, в народном театре. Был и режиссером-постановщиком, и художником, и декоратором, и бутафором, и сценаристом, и сценографом — все в одном человеке. Они с мамой встретились на сцене. Играли вместе в спектакле, и между ними вспыхнула искра любви. Это был 1979 год, а в 1980-м уже родилась я.
У нас дома есть фотография, на которой папа держит меня на руках. Я совсем крошка, мне было около месяца, «кулечек», как он говорит. Снимок сделан прямо в народном театре, в том самом Доме культуры, на старинной сцене. На фото — актеры, все вдохновленные, воодушевленные, а папа что-то говорит со сцены. Мне тогда был всего месяц, но я уже стояла на профессиональной сцене. Поэтому я даже не могу представить для себя иного пути, кроме как творческого. Все шло по судьбе — без напряжения, без травм, у меня с самого начала была протоптана эта дорожка. Папа и мама были из творческой среды. Мамин отец, мой дедушка, тоже играл в том народном театре. Это ведь был театр любителей: люди приходили туда после смены на заводе. И вот дед выступает. На старых фотографиях он запечатлен в каких-то сапогах, поет, пляшет. Очень творческий был человек. Играл на гитаре, пел… Бабушки мои были хозяйственные, хлопотуньи. А вот по мужской линии — и у папы, и у мамы — деды были очень артистичными, им нужно было себя проявлять. Поэтому и пели, и плясали, и зажигали. Я не удивлена, что у меня все так сложилось.
Сейчас, оглядываясь со своих 45 лет, понимаю, как ко мне приходят роли. Я сыграла, кажется, все самое значимое, о чем может мечтать любая театральная актриса и не только. Сцена меня любит, она ко мне благосклонна.
— Расскажите, как начался ваш личный творческий путь.
— Настоящий, осознанный выход случился в четыре года. Тогда мы всей семьей — папа, мама и я — играли в спектакле по пьесе Алексея Дударева «Порог». Это очень тяжелая, драматичная история о войне. Я играла мальчика по имени Гришутка. Мне было всего четыре, а персонажу — семь. До сих пор помню это ощущение тревоги перед выходом на сцену, как сидела за кулисами, ждала своей реплики… и в волнении доедала реквизит. Потом все удивлялись: как такая маленькая девочка могла съесть тарелку картошки, масло и огурцы? А я вот так волновалась. Нельзя не отметить моего первого театрального педагога, художественного руководителя Народного театра Ольгу Константиновну Таранову. Она работала с моими родителями, и было большим счастьем стать ее ученицей.
В пять лет мама отдала меня в музыкальную школу. Я каждый день из одного конца Кара-Балты шла на другой. Это был закрытый почтовый городок. Там находился горно-золоторудный комбинат, и нам присылали преподавателей прямо из Москвы и Питера. Педагоги были выдающиеся, с дипломами ГИТИСа и ВГИКа. В пять лет я пошла и в танцевальный класс — народные танцы, хореография. И все — с головой ушла в творчество.
В школе, признаюсь, училась плохо — была круглой троечницей. Мне просто было неинтересно, я не видела в этом своего пути. Но школа мной дорожила, потому что на всех конкурсах побеждала Света. Я пела, танцевала, выступала. Школа мной затыкала все «творческие дыры». В 1995 году, в 15 лет, я выиграла городской конкурс «Школьница года».
Сцена была частью моей жизни всегда. С 9-го по 11-й класс я снова играла в театре, в том самом, где когда-то встретились родители. Тогда я уже осознанно выбирала роли, участвовала в серьезных постановках. Одну из главных ролей сыграла в двухактном спектакле «Ундина» по пьесе Жана Жираду — драматическая история про русалочку. Роль Ундины стала для меня открытием: я поняла, что хочу жить сценой. Именно тогда у меня появилось свободное время: я закончила «музыкалку», танцевальный класс, и пошла в театральную студию.
И знаете, во всей этой истории есть один важный момент: сколько бы меня не третировали за тройки, не считали «тупицей» в школе, сцена всегда была тем местом, где я чувствовала себя собой, где ко мне относились с уважением, где я могла выражать чувства, страсть, драму — все то, что было у меня внутри. И вот этот баланс — между взрослой, сильной, собранной частью и детской, мечтательной, живой — до сих пор делает меня счастливой.
— Какой вуз вы окончили и как связали судьбу с Астаной?
— После окончания 11-го класса я уехала в Бишкек, поступила в Кыргызский государственный институт искусств имени Бюбюсары Бейшеналиевой. Моим мастером был Сергей Федорович Матвеев — выпускник ГИТИСа. В 1997 году он набрал курс, и я попала в его группу.
Окончила институт с красным дипломом. А затем по приглашению моего мастера приехала в Астану, в Государственный академический русский театр драмы им. М. Горького. Департамент культуры столицы пригласил Сергея Федоровича, на тот момент он уже был народным артистом Кыргызской Республики. Он сразу сказал: «Я возьму с собой своих учеников». Так он привез в Астану меня и актера Ивана Анопченко.
Это было в 2002 году. И вот уже 24 года мы на сцене этого театра.
— Светлана Сергеевна, давайте поговорим про ваши роли. Расскажите про вашу первую и самую любимую роль в Астане.
— Конечно, были и любимые роли, и неудачные, и такие, о которых вспоминаешь с легкой горечью или смехом. Все это часть профессии. А первая моя роль в театре выпала по воле случая. Мы с Иваном только приехали, а за пару дней до этого из театра ушли два актера — парень и девушка примерно нашего возраста. Вот и вышло, что все роли, которые до этого исполнял Артем, отдали Ивану, а те, что играла Оля, достались мне. Ни много ни мало восемь ролей. Представьте себе: только приехала, а на меня как ушат холодной воды — восемь спектаклей. Конечно, не все сразу, в течение года, но все равно шок был немалый.
Первая моя роль — в «Ревизоре» Гоголя. Я играла банную девку Машку. У Гоголя, кстати, такой персонаж не прописан. Это была идея Юрия Ивановича Ханинги — моего первого режиссера в этом театре. Именно он придумал Машку — такую раздольную, веселую девку, которая парит в бане чиновников. Я выходила в сарафане, с веничками, разбитная, кровь с молоком. Тогда еще я такой и была — молодой, яркой, полной энергии. Роль крошечная, эпизод, но запомнился он всем как фейерверк. И мне, и зрителям. Такой живой контакт с залом я потом не часто ощущала. Там было все: хохот, аплодисменты, подмигивания зрителей. А еще именно в «Ревизоре» я начала влюбляться в Романа Чехонадского, который играл Хлестакова. Он потом стал моим первым мужем. От него у меня родилась первая дочь. Вот так, как мои родители познакомились в театре, я повторила их путь. Театральная династия продолжается.
Что касается любимых ролей… Их несколько. И одна из них — Бланш Дюбуа в «Трамвае желаний» Теннесси Уильямса. Эта роль меня изменила, раздвинула границы, показала, на что я способна. Я тогда и не знала, что так можно играть, так можно проживать. Режиссер был из тех, кто требует невозможного и добивается. Это была абсолютная ломка привычек. Он буквально рвал меня на части. Как мышцы: чтобы расти, они сначала должны порваться, а потом заполниться кровью, силой. Вот он и наполнял меня знаниями, чувствами, открытиями. Сильный опыт. Роль как внутренний переворот.
А потом была Маргарита… «Мастер и Маргарита» — спектакль-долгожитель, мы играли его 15 лет. Сейчас его уже нет. Чехонадский уехал, и вместе с ним ушли и спектакли. Его было не заменить. Я сначала отказывалась. Подошла к режиссеру Гульсине Миргалиевой и сказала: «Я не понимаю, не чувствую, не хочу. Я не Маргарита». А она: «Ты с ума сошла? Актрисы по десять лет мечтают об этой роли. А я тебе ее даю». И дала одной, без дублерши. Мастеров было двое, а Маргарита — одна. Я сопротивлялась, страдала. Булгаков не мой писатель. До сих пор не мой. Его стиль, его дьявольщина, отношения с «тонким миром» — это не ложилось на мое сердце. Тяжело в меня входили и текст, и философия, и образ. Я перечитывала роман сотни раз, не понимала, чего от меня хотят. Но потом, со временем, что-то изменилось. Не знаю, что помогло — то ли сцена, то ли высшие силы, но я одолела эту роль. Присвоила. Сначала играла просто потому, что надо. А в какой-то момент, спустя пару лет, вдруг как молния: «Вот о чем эта роль! Вот как надо было играть!» Представляете, я играла ее уже несколько лет и только тогда поняла. Я просто не доросла до нее, а Гульсина меня продавила и, как оказалось, верно сделала.
Еще одна из любимых ролей — это Гедда Габлер. Это как раз тот случай, когда ты заходишь в материал, а он как болото — тянет, засасывает, и ты не можешь найти ни опоры, ни выхода. Очень долго не могла найти путь к героине. Не понимала, зачем она так себя ведет, за что ее можно полюбить, чем ее можно объяснить. Но потом, шаг за шагом, стала распутывать. Это было как будто я раскапываю замерзший пласт: долбишь, долбишь — и вдруг открывается что-то живое. И когда нашла, уже не могла отпустить. Стала дышать вместе с ней. Сложная, мучительная, но очень глубокая работа. После нее я изменилась как актриса, поняла, что могу заходить в совсем другие состояния, что можно играть не объясняя, не оправдывая, а просто быть.
— А какое чувство вы испытали, когда вместе с дочкой репетировали, играли на сцене и после премьеры?
— Я каждый раз пыталась отсоединиться, потому что именно материнские чувства мне мешали. В какой-то момент я остановила репетицию и сказала режиссеру и актерам: «Для Севиль я здесь не мама. Не надо говорить «иди к маме», «мама сказала». Уберите вообще это слово. Я не мама. Мы с ней на равных, мы коллеги». Я попросила, чтобы нас называли Гедда большая и Гедда маленькая. Если есть вопросы по спектаклю, обращайтесь к Гедде большой. А когда репетиция заканчивается, я снова надеваю на себя роль мамы.
Только тогда у меня начало получаться хоть немного отсоединяться от Севиль, потому что моя эмпатия, наш с ней тесный импринтинг, очень глубокая связь мешали. Я одной половиной мозга — в спектакле, а второй — в режиме мамы. Контролирую: туда пошла, не туда, правильно сделала, неправильно… В голове звучит: «Свет, прекрати, перестань об этом думать. Хватит контролировать. У нее есть режиссер, есть помощник режиссера. Пусть они вызывают ее на репетиции, следят за точками, бегают за ней по паркам, кормят, поят — все».
Полмесяца я существовала как актриса и мать в одном флаконе. Это было невозможно. Меня разрывало на части. А потом я наконец отсоединилась — сказала себе, что занимаюсь только своей ролью, а они пусть сами работают с Севиль. И только тогда что-то начало складываться. Иначе я бы просто закончилась на площадке — не хватило бы ресурсов.
— А у вас не возникала мысль попробовать себя в каком-то новом амплуа, в иных театральных жанрах?
— У меня хорошо получаются комедии. Вот, например, «Ханума» — классная комедия, я ее очень люблю. Комедии мне вообще по душе: не боюсь показаться смешной, грубой или какой-то некрасивой, наоборот, кайфую от этого. Потому что комедия — это в первую очередь ирония над собой, а самоирония — это, считаю, самое ценное в профессии актера. Мне кажется, я вообще универсальная актриса — могу сыграть и нежную, возвышенную. Я же Офелию в «Гамлете» играла, да-да! И не только ее, были у меня и сказочные принцессы, и добрые феи. А бывало, и мальчиков играла. Я и инженю могу, и травести, и героиню — все в одном флаконе.
Комплекция у меня выигрышная. Стоит чуть-чуть добавить — и я уже острохарактерная. Немного убавить и пару «кнопочек» поставить — вот она, героиня. А если добавить слезу и прическу посложнее — уже драматическая роль получается. Я стараюсь пользоваться всем диапазоном, не застревать в чем-то одном. И правда, мне это интересно — это про свободу в профессии. Вот, например, в 12-серийном фильме «Аппақ келін» сыграла необычную, острую, абьюзивную и в то же время смешную героиню. Очень советую посмотреть. Он казахский с русскими субтитрами. А я там вообще на английском играла, потому что моя героиня — американка.
Сериал вышел чуть больше двух лет назад, и после него я стала настоящей звездой TikTok. Миллионные просмотры! По регионам особенно хорошо пошел, до сих пор смотрят, узнают. Захожу в лифт и слышу: «Ой, это же из «Аппақ келін». Приятно, конечно.
— Не возникало у вас мыслей попробовать что-то новое вне сцены?
— Да. Знаете, примерно 15 лет назад я вдруг почувствовала, что мне стало тесновато на сцене. Просто физически тесно: как будто пространство сузилось, и мне стало не хватать воздуха. И тогда я решила открыть свою «Мастерскую успеха». Так начался мой путь как бизнес-тренера. Я начала вести тренинги. Это совсем другая история. Там все про солидность, про компетентность, про строгий, деловой стиль. Там я совершенно другая. Там сцена не в театральном смысле, а сцена деловая. Я надеваю строгие пиджаки, аккуратные воротнички и в этом образе работаю с бизнесменами, руководителями, корпоративными клиентами.
Обучаю ораторскому мастерству, немного — актерскому искусству, потому что это тоже важно. Преподаю эмоциональный интеллект, технику речи — все это напрямую связано с театральными инструментами. Просто я научилась эти инструменты трансформировать, адаптировать под бизнес, превратить их в полноценную идею и капитализировать. Потому что театр по-прежнему для души. Это то, что я делаю от сердца, почти как благотворительность. Это мой вклад в развитие культуры Казахстана, поддержание и продвижение наших культурных ценностей. А зарабатываю я в другом месте.
— Вы играете не только в театре, есть крупные роли в кино. Одна из ролей, которая зацепила, — в фильме «АЛЖИР». Расскажите, как проходили съемки.
— Да, вот сейчас вспоминаю — и мороз по коже. Это был ноябрь, выпало огромное количество снега, ударили страшные морозы. Такое вообще не характерно для ноября. Нас повезли в Долинку, недалеко от Караганды. Там, в чистом поле, специально для съемок построили лагерь — один в один как он был. Все было обнесено колючей проволокой, стояли смотровые вышки, охранники, овчарки… Все как в реальности. Женщины, которых мы играли, шли по полю трое суток, и мы снимали это тоже трое суток. Было ужасно тяжело. Дети были, а никто не ожидал, что будет минус 40. В городе тогда минус 30, а в поле — все минус 60 по ощущениям, особенно со страшными ветрами. Замерзала солярка в машинах. Мы оставались без горячей еды, без питья — машины просто не могли до нас доехать. Дорогу пару раз заносило снегом, приходилось вызывать спецтехнику. Натерпелись тогда. Сняли фильм за 30 дней, у меня, как у главной героини, было 19 съемочных дней. Всего 19, но я постарела лет на пять. Год потом восстанавливалась.
Жили мы недалеко от здания НКВД 1937 года, сейчас это музей. Тогда же это было настоящее здание с подвалами, где пытали и убивали людей. Подвалы сейчас завалены, потому что там кровь, кости, неупокоенные души… Это страшное место. После съемок я окончательно поверила в загробную жизнь. Было очень много ситуаций, когда нам буквально мешали души. Они стояли в кадре. Такое ощущалось только глубокой ночью. Бывало, мы внизу, а на верхнем этаже, где свет выключен, вдруг кто-то начинает бегать. Шажочки как у ребенка. Я говорю охраннику: «Вы здесь один остаетесь ночью? Мы съемочная команда, нас 20 человек, и мы с ума сходим от страха». А он мне отвечает: «Тут страшная текучка. Я через неделю увольняюсь. Не могу это слушать». На втором этаже музея стоит старинное пианино, оно для антуража. Так оно ночью само начинает играть.
И это не какие-то мифы. Это настоящие истории от людей, которые там живут и работают. Я сама испытала это на себе. Это живое место. Место непогребенных душ, душ, которых пытали. Все это боль, несправедливость, страх, отчаяние, ужас. Мы в этом жили, мы этим пропитались. И такой же получился фильм.
— Как вы все это выдержали?
— Тяжело, очень тяжело. Я иногда просто не могла встать с кровати утром. А нужно было в шесть уже быть на ногах, в костюме, в образе. Смена начиналась рано. Мы надевали все: портянки, колготки тех лет, фуфайки, телогрейки, шапки, шали. Целый ворох вещей. И еще с собой все, что носила бы героиня: узлы, тряпье, старые сумки… Мою героиню звали Надежда Васильева. Это реальный человек. Ее имя высечено на огромном постаменте в с. Акмол вместе с сотнями других. Мы немного доработали ее историю в фильме, но в основе все правда. Таких женщин было много. Женщин, прошедших через невыносимое.
Она забеременела от солдата-казаха, который охранял лагерь и помогал ей. У них была связь, и эта линия любви есть в фильме. Он помогал ей буквально с первых шагов, когда она шла по степи с ребенком. Солдат дал ей флягу с водой. За это его избили и посадили в карцер на трое суток. А потом он же защитил ее от насилия. Он ее единственный свет в этом аду.
Она родила ребенка в коровнике. Я снимала эту сцену — в настоящем коровнике, среди коров. Два дня мы провели там, снимали роды. Это был невероятный опыт — и эмоционально, и физически. Все это было не игрой, а проживанием. Иногда у нас не было горячей пищи. Просто потому, что техника замерзала, солярка в машинах схватывалась льдом. Это был не кинохолод — это был настоящий холод, настоящий голод, настоящий страх.
На десятые сутки у меня начало сдавать тело. Я просто не могла себя поднять. Психика говорила: «Все. Я больше не могу». И тогда я отвечала себе: «Света, потерпи. У тебя осталось девять съемочных дней. Ты знаешь, что в конце дня тебя ждет горячий ужин, теплая постель. А эти женщины не знали, когда закончится их ад, через сколько часов, дней или лет».
И эта мысль поднимала меня. Я шла ради них. Ради памяти. Ради правды.
Моя героиня Надежда отсидела восемь лет, я — всего 19 съемочных дней, и то психика сломалась. Потом восстанавливалась в терапии, чтобы снова стать собой. А она… Она выстояла и вернулась. Забрала своего ребенка, хотя ей не хотели его отдавать. Это разрывающая душу сцена. Без слез невозможно смотреть. Это не просто фильм — это вклад в историю, в мировую историю, историю человеческого духа. Я счастлива, что была частью этого, что сыграла женщину, которая выстояла.
