Актер Государственного академического русского театра драмы имени М. Горького Данил ХОМКО прекрасно знает, зачем сегодня нужен театр, почему не стоит гнаться за трендами и как сцена может стать местом честного разговора со зрителем.
Своими размышлениями он поделился в беседе с журналистом «Вечерней Астаны».
— Данил Михайлович, в своих интервью вы упоминаете, что изначально не планировали становиться актером. В какой момент стало понятно: все, это мое?
— Мы с другом приехали в Астану поступать в аграрный университет, я после окончания Степногорского лицея с профессией «оператор ЭВМ», а он после окончания 11-го класса. Но перед этим случайно узнали, что идет прием на актерский факультет в Музыкальную академию. В аграрном университете поток абитуриентов: ходят с документами, переживают. Мы посмотрели на них и отправились в Музакадемию.
Пришли, а там: станцуйте, повторите ритм, скажите то, покажите это, сделайте колесо, покричите. За несколько дней подготовили программу и… поступили.
А вот по поводу «мое ли это»… Этот вопрос до сих пор остается в подвешенном состоянии. По многим причинам.
— Что было самым трудным и интересным в первые годы работы в театре?
— Мне очень везет с людьми, которые встречаются на моем жизненном пути. Начиная с самого рождения: повезло с семьей, друзьями, учителями и преподавателями, с однокурсниками. Когда я учился, был постоянно занят в разных работах — своих, у однокурсников-актеров, однокурсников-режиссеров, у режиссеров старших и младших курсов. То есть за время учебы я очень многое попробовал и очень много читал благодаря им всем. Когда пришел в театр, был готов ко всему. Само собой, спектакли для студентов и преподавателей на экзаменах — это одно, а спектакли для зрителей — совершенно другое. Но мне все нравилось. Тем более, как я уже сказал, мне везет с людьми: старшие коллеги в театре меня подхватили и своим примером, и советами. Самым трудным было только (и остается сейчас) прожить на театральную зарплату.
— Помните свою первую роль на большой сцене?
— Конечно, помню. Первая роль в сказке была Кот Мафоня («Как Настенька чуть кикиморой не стала»), а в вечернем спектакле — роль мальчика Максата на инвалидной коляске («Одинокая яблоня»). После этой роли я впервые понял, что наша профессия — не развлечение для людей, а сигнал о том, что они не одни. Всегда есть возможность хэппи-энда, главное, в это верить и не опускать руки. После этого спектакля ко мне подходили люди, благодарили и говорили о том, что после просмотра звонили своим родным и рассказывали о своих чувствах. Вот такое воздействие производил спектакль на зрителей, а на меня — их отзывы.
— Вы играли Ромео, Держиморду, Кулигина… Какая роль далась сложнее всего?
— Самые сложные роли для меня — не те, которые имеют большой объем или какую-то невероятную форму спектакля, а те, в которых режиссер не дает задач, не рассказывает идею спектакля, не выстраивает взаимоотношения между персонажами. А просто делает картинку, которую придумал (а бывает, что еще и не придумал, но что-то требует — такое тоже, к сожалению, случается), и вместо того, чтобы объяснить вводные обстоятельства, показывает, как надо сделать и как надо сказать.
— Как вы ищете «ключ» к роли: через текст, тело, эмоции, личный опыт?
— Вы очень хорошо перечислили. Вот через все это чаще всего и приходим в конечному варианту роли. Все зависит от материала и режиссера.
— Есть ли роль, которая вас изменила — как человека, не только как актера?
— Какое-то время я думал, что каждая роль оставляет во мне очень многое, и мне это очень не нравилось. А потом посмотрел на это с другой стороны и понял: как бы я ни старался, что бы ни происходило — я всегда играю самого себя. Ведь в нас есть все: от задорного ребенка до ворчливого старика, от сильной личности до неуверенного человека, от понимающего мужа до безумного эгоиста. На все это накладываются текст, костюм, внешние повадки или особенности — и вуаля.
— Был момент, когда хотелось уйти из профессии? Если да, то что вас удержало?
— Вернее сказать так (если по-честному): меня никогда не держала и до сих пор не держит эта профессия. Дело в том, что я очень не люблю бесполезные действия. Это одна из причин, почему я скептически отношусь к социальным сетям: там находится огромное количество роликов, которые съедают время всех тех, кто их смотрит. А театр — это именно то место, где я могу быть полезен. Не одному человеку в день, не двадцати за рабочую смену, а от шестидесяти до двухсот пятидесяти, в зависимости от того, сколько пришло зрителей. Мы в театре говорим простыми словами, через классику и искусство, о вещах, которые волнуют людей столетиями. Мы иногда помогаем найти ответы, а иногда говорим о том, что важно задавать вопросы самому себе, чтобы жизнь стала жизнью. В одном из моих любимых фильмов — «Страна глухих» — есть очень важный фрагмент. Говорят две девушки:
«- Ешь!
— Зачем?
— Чтобы быть красивой.
— Зачем?
— Чтобы нравиться.
— Зачем?
— Чтобы жить!».
Вот именно это театр и транслирует своим зрителям: надо жить! Бывает сложно. Бывает безумно сложно. Но все необходимо преодолеть, переждать, помочь другим. Потому что жизнь того стоит. Получилось пафосно, но иначе сложно сформулировать.
— Насколько я знаю, вы не только сами играете на сцене, но и преподаете. Почему для вас важно работать с детьми и молодыми актерами? Чему сложнее всего научить начинающего артиста?
— Изначально я пошел работать в школу ради денег. Как уже говорил, зарплата у нас в театре — как в сказке. Но со временем очень удивился: объясняя другим, как сыграть ту или иную эмоцию, как показать чувство и как правильно выразить свою мысль словами, написанными кем-то другим, я сам начинаю понимать больше. Ученику не удается, например, верно сделать трагическую паузу, и мне приходится придумывать для него разные ситуации, чтобы получился нужный эффект. Таким образом я сам учусь смотреть на одно и то же обстоятельство с разных сторон. Теперь у меня двойная польза.
— Чем вы «лечитесь» после эмоционально тяжелых ролей?
— Ничем не «лечусь». У меня плохая память и я быстро переключаюсь на что-нибудь другое. После окончания спектакля, пока я дойду до выхода на улицу, в голове пронесется куча всего, что от сложной роли не останется и следа.
— Как меняется зритель сегодня и успевает ли за ним театр?
— Зрители меняются. Раньше в зрительном зале я видел в основном взрослых людей, а сейчас все чаще вижу молодых: они приходят сами, приводят друзей, родителей, а потом идут в кофейню или просто на улицу и продолжают диалог о том, что увидели. Это круто. Не знаю, нужно ли нам стремиться успевать за зрителем. Сейчас все так быстро летит. Так быстро происходит смена трендов и предпочтений, что если за этим гнаться, придется выбрасывать новые спектакли пачками — из-за того, что они будут становиться неактуальными, не в тренде.
Мы, конечно же, видим, что творится в театральном мире, и тоже так хотим. Но порой, выходя на поклон, смотрим со сцены в зрительный зал после какой-нибудь сказки и видим, как к нам идет группа восторженных детей. Они только что смотрели на нарисованные деревья, тряпичные ушки зайца или печку на колесиках — и верили. Смотрели и переживали: что же будет с ежиком? Всем залом защищали Незнайку, который полчаса сочинял, что он главный. Прижимались к родителям, когда по залу мимо них пролетали рыбы, которых балагуры несли на руках, и просили: «Можно я поглажу рыбку?». Может быть, и не надо стремиться за трендами, пока человеческие ценности остаются прежними, как и сотни лет назад: любовь, семья, дружба, честность, верность.
Екатерина ТЫЩЕНКО
Фото из архива театра
